«Перед все более многочисленными толпами открывается унылое зрелище растоптанных кустарников, покрытых пылью лужаек, эрозии, мусора и мостов (в особенности моста Боу-бридж на озере), заброшенных до такой степени, что они представляют опасность для публики», — писал Генри Хоуп Рид, в 1960-е годы смотритель парков. Комиссия по охране Центрального парка, созданная в 1980 году Элизабет Барлоу Роджерс, обогатила это большое, обветшалое и почитаемое место общественного отдыха новаторскими идеями. Миссис Роджерс (которую уполномоченный по паркам Генри Дж. Стерн назвал «женщиной, в XX столетии спасшей Центральный парк») обращалась с парком так, словно это учреждение культуры, сравнимое с музеем «Метрополитен». Она собрала 150 млн долларов пожертвований именитых семейств, представителей высшего света и самых известных компаний города (думаю, среди них были концерн «Экссон» и семейство Рокфеллеров). Она достаточно успешно решила проблему сбора средств, а городские власти неизменно уклонялись от финансирования парка.
Олмстед и многие из тех, кто энергично поддержал идею создания парка, рассматривали парк как место, где можно предаться тихим радостям созерцания. В проекте «Газона» было заложено нечто большее, чем стремление к демократичности. В конце концов, предполагалось, что пользование парком будет бесплатным, точнее говоря, содержание парка будет оплачиваться из доходов от налогообложения, продажи облигаций и особых сборов, взимаемых с владельцев прилегающей собственности. Для поддержания порядка парк Олмстеда располагал собственными полицейскими силами.
Олмстед надеялся, что парк поддержит и укрепит высокие стандарты поведения и общественного порядка. Он твердо верил, что его проект поможет искоренить многие общественные пороки: «Парк произведет заметные перемены в привычках наших людей — каждый погожий день привлекая к себе сотни и тысячи экипажей и предоставляя их пассажирам восхитительную возможность приятно провести время, которой до сих пор не было в этом городе».
В последнее время наблюдается тенденция, ярким выразителем которой выступает Витольд Рибчинский из Университета Пенсильвании (его работа «Взгляд со стороны: Фредерик Ло Олмстед» опубликована в 1999 году), рассматривать Олмстеда как деятеля современного типа, сторонника гибкого, терпимого и прагматичного подхода к решению проблем градостроительства, практически согласного разрешить паркам самим поддерживать свое существование. Но был и д|)угой Олмстед, который с головой ушел в политику Нью-Йорка и для которого борьба с городской коррупцией стала одним из главных испытаний, определивших его дальнейшую жизнь. В попытке низвергнуть шайку Твида по прозвищу «Босс», которая после гражданской войны держала под контролем весь Нью-Йорк, разработали программу, определившую политическое будущее города. Когда шайку лишили доступа к лакомым финансам, которые щедро выделялись на создание парка, Олмстед наконец получил шанс проявить себя и внести одно из самых значительных изменений в облик Нью-Йорка XIX столетия.
До появления Центрального парка город располагал лишь небольшими зелеными территориями, через которые пролегали незатейливые пешеходные дорожки, и мало что могло оказать воздействие на воображение. В таких парках никто не заикался о «благах природы», никто не считал их местами уединения и обновления. Восемьсот сорок акров Центрального парка установили новые, прежде невообразимые стандарты для городских зеленых зон. Эти стандарты были подтверждены тремя тысячами акров разбитого в 1859 году филадельфийского Фэрмаунт-парка.
Вскоре конная полиция набросилась на толпу, собравшуюся на Восьмой улице, сшибая с ног и избивая без разбора мужчин, женщин и детей. Это была вакханалия жестокости. Меня затянуло в уличную толпу, и, спрыгнув в какой-то подвал, я едва уберег голову от сокрушительных ударов… В этой части города царил террор.
В Нью-Йорке имеется место, запланированное для общественного отдыха, которое могло бы соперничать с Центральным парком. На самом деле, осуществись эти планы, Центрального парка в его нынешних размерах и в том месте, где он сейчас находится, вероятно, никогда бы не было. В 1807 году члены комиссии, на которую возложили ответственность за разработку плана упорядоченной застройки города, оставили достаточно свободного места (между Третьей и Седьмой авеню, от 23-й и до 34-й улицы) для «Плаца». Когда застройка стала продвигаться на север, «Плац» сократили в размерах, а в 1829 году от него вообще отказались.
Когда находившийся на южной оконечности Манхэтте-на коммерческий район города расширил свои границы, гранды политики и коммерции, которые прежде занимали изысканные особняки Нижнего Бродвея, переехали в северную часть города. Общественная значимость Бэттери несколько уменьшилась. «Бэттери весьма приятное место для воскресных вечерних прогулок, — отмечал Джереми Коклофт, герой опубликованной в 1807 году «Всякой всячины» Вашингтона Ирвинга, — хотя и не слишком изысканное — кто только там не гуляет. Однако то подлинное удовольствие, которое там получаешь, портит обычное общение: светские дамы Нью-Йорка воротят нос, когда предлагаешь им погулять по Бэттери». Вид на гавань производил (и производит) глубокое впечатление, но к 1850-м годам те, кто наслаждался Вашингтон-сквер или прогуливался по фешенебельной части Бродвея в районе Грейс-черч, возле 10-й улицы, не испытывали желания утруждать себя длительной поездкой на южную оконечность города.
Тот участок земли на южной оконечности Манхэттена, где был разбит Бэттери-парк, голландцы называли «Capske Hook» — «Скалистый выступ». Сегодняшний Бэттери, с его аккуратными дорожками и весьма популярной прогулкой под навесом, откуда открывается неповторимый вид на гавань Нью-Йорка, приобрел столь привлекательный облик в XIX веке. Благодаря неоднократным расширениям береговой линии (из-за возникновения все новых и новых свалок) Бэттери-парк стал тем благоприятным для отдыха местом, которым остров никогда не располагал. До 1788 года, когда была расчищена местность, где стоял форт, Бэттери в основном использовался как пристань для малых судов, которым не требовалось входить в Ист-Ривер, где имелись большие причалы и обширные водные пространства между пирсами.
В 1850 году город располагал целой россыпью парков, каждый из которых был весьма скромных размеров. Их общая площадь едва достигала 170 акров, а численность населения города превышала полмиллиона человек. Те нью-йоркцы, которые видели просторные парки Вены, Лондона или Парижа, понимали, насколько проигрывает их родной город в сравнении с великими европейскими столицами. Надо было многое сделать, чтобы убедить жителей какого-либо микрорайона, что парки дают определенные преимущества. Элита получала тем самым шанс проявить свое лидерство: ведь городские элиты опасались, что стихийная демократия никогда не создаст по-насто-ящему цивилизованного и культурного городского ландшафта. Каждый, кто жил на Пятой авеню, видел, что парки являются выражением чувства гордости за город, пределом стремлений горожан, и сожалел о том, насколько вялыми были попытки улучшить существующее положение, предпринятые городом в течение нескольких десятилетий перед гражданской войной.
Предпочтение, которое американцы отдавали сельским кладбищам, и растущий интерес к городским паркам привели к тому, что в 1863 году в районе Бронкса Ривер-вэл-ли было создано Вудлонское кладбище. Расположенное в десяти милях к северу от манхэттенского мидтауна и протянувшееся вдоль железной дороги Нью-Йорк — Гарлем (Вудлон находится на северном конце 4-й линии метро), оно занимает участок местности, который имеет историческое значение. В 1776 году генерал Джордж Вашингтон приказал построить редут, который должен был задержать британские войска, продвигавшиеся на север вдоль Пост-роуд в Бронксе, тогда как основные силы Континентальной армии отступали к Уайт-Плейнс. Редут Ганхил тянется вдоль Гелиотроп-авеню, проходящей по южному краю кладбища.
Под влиянием Даунинга американским паркам намеренно придавался простой и естественный вид с минимальным количеством признаков искусственной планировки. Когда американцы посещали городские парки, задуманные под влиянием идей Даунинга, они видели перед собой идеализированный сельский ландшафт, спланированный так, чтобы ни в чем не быть похожим на окружающий мир города. Естественность и простота лежали в основе планирования городских кладбищ и парков Нью-Йорка.
Города — те места, где использование пространств весьма затруднено. Центральный парк наглядно это подтверждает: прежде естественное свободное пространство, доступ к которому был демократично открыт для всех, ныне взято под контроль, обнесено оградой и разделено на участки. Защитники парка часто и порой успешно выступают против бездумного вандализма, неуместных даров благотворителей и усовершенствований, продиктованных политической конъюнктурой. Но рассказывать о противостоянии между борцами за первозданную красоту и ее разрушителями, то есть между хорошими парнями и плохими, значило бы дать ложное представление о тех процессах, которые здесь происходят. Это описание заслонило бы собой тот факт, что Центральный парк в своем нынешнем состоянии вот уже полтора столетия продолжает давать людям пристанище, благодаря тому, что все ясно и четко понимают — парк расположен в «трепещущем сердце демократичного города». Давлению, будь то со стороны политиков, благотворителей или реформаторов, иногда могут оказать сопротивление защитники благородной старины. Но реальный мир с его бюджетными сокращениями, равнодушием общественных институтов и чувствительностью к переменам общественного мнения относительно того, где и как можно отдохнуть и каким должен быть доступ, — реальный мир со временем стал оказывать мощное влияние на формирование очертаний парка и на его сегодняшнее состояние. В Центральном парке масса табличек «По газону не ходить» и множество ограждений, которые являются материальными подкреплениями этого послания. Кроме того, здесь невероятное количество возможностей для организованного проведения досуга. В 1972 году Генри Хоуп Рид, которого в 1967 году мэр Линдсей назначил первым куратором парков, представил список спортивных развлечений, имевшихся в Центральном парке: бейсбол и софт-бол, езда на велосипеде, катание на лодках, боулинг, крокет, рыбная ловля, ручной мяч, хоккей, верховая езда, метание подков, катание на коньках, соревнования судомоделистов, водное поло, катание на роликовых коньках, шаффлборд, катание на лыжах, футбол, плавание и теннис. Возможность заниматься столь разнообразными видами спорта является лишь одним из примеров того, как используется этот парк. Одно из сообщений о парке в 1992 году начиналось с упоминания о толпах любителей бега:
Уорхол доказал, что по-прежнему поддерживает связи с миром даунтауна, когда в конце 1963 года снял в квартире жившей в Нижнем Ист-Сайде Наоми Левайн фильм «Поцелуй» и организовал в галерее Рут Клигман на Вашингтон-сквер первый просмотр фильма «Минет». В октябре 1968 года в театре «Гаррик» на Бликер-стрит начался длившийся семь месяцев сенсационный показ фильма «Плоть». В Нижнем Ист-Сайде у него была квартира: все либо окрашено в серебристый цвет, либо покрыто серебристой жестяной фольгой.
Были в Нью-Йорке и такие центры поп-арта, где не приветствовались визиты много пьющих завсегдатаев «Белой лошади», «Сидара» или «Сан-Ремо». Такие места представляли собой открытые тусовки гомосексуалистов, отличительной чертой которых была склонность к мазохистской субкультуре. Постоянно менявшийся персонал интенсивно употреблял наркотики, а вожаки обладали впечатлительностью, свойственной прихожанам католической церкви, в лоне которой они выросли и которую затем покинули. Сосредоточившись на изобразительной части поп-культуры, Энди Уорхол и фотограф Роберт Маплторп стали знаменитыми фигурами, связавшими мир живших в Гриниче и Нижнем Ист-Сайде писателей и художников «нижнего города» с галереями 57-й улицы, богатыми коллекционерами с Парк-авеню и светским миром Верхнего Ист-Сайда. Проработав десять лет в сфере коммерческого искусства (он оформлял витрины универмага «Бонуит Теллер», делал эскизы рождественских открыток для «Тиффани» и был художником по рекламе компании «Миллер шуз»), Уорхол отважился познакомить нью-йоркский мир «высокого искусства» с методами, используемыми в промышленной графике. Его «Фабрика», занимавшая этаж в доме 231 по Восточной 47-й улице, открылась в 1963 году. Там она оставалась вплоть до 1968 года, когда Уорхол перевел ее на Юнион-сквер-уэст, 33. Третья «Фабрика» находилась на Бродвее, в доме 860. Во всех трех местах Уорхол и его помощники занимались графикой и снимали фильмы.
В своем эссе Мейлер предположил, что существует глубокое родство между белыми хипстерами и чернокожей Америкой. Это предположение приписали его буйной фантазии, которая не могла не использовать афроамериканцев для того, чтобы обвинить белых американских либералов. «Чтобы понять их, надо быть черным», — предупреждал Мейлера Джеймс Болдуин. Иными словами, Мейлер затронул одну из самых поразительных особенностей Грини-ча: в 1950-е и 1960-е годы он был одним из тех немногих мест в Нью-Йорке (на самом деле и в Америке), где белые и черные исполнители вперемешку выступали перед своими слушателями, которые и сами являлись представителями различных национальностей, рас и этнических групп.
«Поколение битников», «разочарованные» и «битники» дополнили скромный список терминов, относящихся к американской контркультуре. От предшествующих течений американского авангарда движение битников отличалось тем, что сразу же получило широкую известность. Внезапно за писателями, которых не печатали, стали ходить по пятам, брать у них интервью, носиться как со знаменитостями и вводить в соблазн. Сами же они обнаружили, что уже в состоянии зарабатывать себе на жизнь литераторством. Но ожидания, которые возлагались на последующие публикации этих писателей, оказали пагубное воздействие на их творческий рост. Успех погубил поколение битников еще при появлении на свет. Они не удостоились скромных похвал, которыми поощряют эксперимент и творческий рост. В тот момент, когда они праздновали победу, все вышло из моды. Уже к 1959 году можно было купить спортивные рубашки с надписью «Поколение битников» (и с эмблемой какого-нибудь университета). Джек Бенни рассказывал байки о битниках. А Джек Паар вел высокоинтеллектуальные дискуссии о движении битников и духе времени. В средних школах проводились вечеринки битников. В путеводителях и городских картах были указаны основные места тусовок битников в Сан-Франциско и Гринич-Виллидж. Ни одно литературное направление не сумело столь стремительно выйти из состояния полной безвестности и заняться маркетингом. Сами же битники спасались бегством — в Марокко, Японию, Мексику, куда угодно, но только не в кафе, галереи и поэтические салоны, где их идеи размывались. Гинсберг вернулся в Нью-Йорк лишь в 1959 году и выступил с чтениями в кафе «Гэслайт» на Макдагал-стрит.
«Сан-Ремо» был любимым местом встреч нью-йоркских писателей. Максвелл Боденхейм, написавший книгу «Моя жизнь и любовь в Гринич-Виллидж» (опубликована посмертно в 1954 году), был одним из тех немногих «могикан» старого Гринича, которые часто посещали «Сан-Ремо». Такие вновь прибывшие писатели, как Джеймс Эйджи, Джеймс Болдуин, Майкл Харрингтон, Уильям Стайрон и Эдуард Олби, сделали «Сан-Ремо» своим пристанищем, а в конце 1940-х превратили его в центр литературной жизни Гринича. Бар славился как одно из посещаемых экзистенциалистами заведений и как место встреч музыкантов, выступавших в соседних джазовых клубах. Он стал родным домом и для «Трех граций» — трех молодых женщин, приходивших бар в нарядах, украшенных броскими, но дешевыми безделушками, очках в тонкой оправе и старомодных платьях. Барри Майлс считал, что «грации» были первыми, кто принял внешний облик хиппи, появившийся лишь в следующем десятилетии. О них упоминает и Аллен Гинсберг в своем стихотворении «Вопль».
Еще со времен Депрессии владельцам кабаре и артистам приходилось обращаться в нью-йоркскую полицию, которая делала их фотопортреты и снимала отпечатки пальцев; только после этого они могли получить «карточку кабаре». Артистам, прежде побывавшим под арестом, нужно было «подмаслить» чиновников лицензионного отдела, чтобы получить карточку. Это давало полиции множество возможностей издеваться над чернокожими исполнителями и теми, кто употреблял наркотики или в этом подозревался. Бунт исполнителей фолк-музыки и разразившийся в 1960 году скандал с «карточками кабаре» стал прелюдией к намного более жестоким столкновениям между полицией и сообществом гомосексуалистов бара «Стоунуолл» на Кри-стофер-стрит.
К окончанию Второй мировой войны господство Нью-Йорка в культурной жизни Америки стало бесспорным фактом. Театр, телевидение, издательское дело, пресса, популярная музыка, изобразительное искусство — во всем, за исключением кино, Нью-Йорк выступал в роли арбитра на американском рынке культуры. Гринич находился в стороне от коммерческого давления, но это не давало гарантий, что и в дальнейшем он его избежит. В 1955 году, когда стала выходить газета «Виллидж войс», Гринич вновь обрел голос (раздражительный, эгоцентричный, пристрастный), который в целом терялся на фоне эпохи «безмятежных пятидесятых».
Уэр надеялась установить природу изменений городской жизни, которые оказывали воздействие на Гринич. Ее опубликованная в 1935 году работа «Гринич-Виллидж, 1920— 1930 гг.» стала классикой в области изучения социальных проблем города. Показанные в этой работе особенности жизни в Гриниче далеки от красочных воспоминаний таких личностей, как Флойд Делл, Макс Истман или Альфред Креймборг. В 1930-е годы Уэр обнаружила, что мало кто из обитателей Гринича обладает чувством солидарности или осознает себя частью общины. Всех их можно было разделить на три группы, между которыми почти не было контактов: еще оставшиеся представители богемы 1912 года, покинувшие свои семьи и отделившие себя от социума родного города; иммигранты из Италии, обнаружившие, что жизнь в Америке предлагает такие модели ассимиляции, которые противоречат повседневной реальности; наконец, ирландцы, которые нашли собственный способ адаптации к нью-йоркской жизни, становясь служителями католической церкви, сотрудниками полиции и политиками. Миграция ирландцев в Гринич в 1890-х годах превратила его в оплот демократов, в котором доминирующую роль играли политические клубы районного уровня, присягавшие на верность Таммани-холлу. В связи с Таммани-холл — штаб-квартира Демократической партии штата Нью-Йорк, по названию благотворительного Общества Таммани, в зале которого с 1789 года проходили собрания партии. — Примеч. перев.
Когда в 1940-х годах в Гринич-Виллидж прибыл Аллен Гинсберг, в округе осталось мало старожилов, которые помнили «языческие вакханалии» в редакции газеты «Массы» и которые могли показать дом, где жил Джон Рид (а жил он в меблированной комнате над помещением второго ресторана Полли Холладей, Западная 4-я улица, 147), когда писал «Десять дней, которые потрясли мир». Джо Гулд все еще клянчил выпивку в «Максорлиз» или в таверне «Минетта», нахваливая свою «Ненаписанную историю мира». «Мне потребовалось провести четыре года в Гарварде, чтобы стать тем, кем я сегодня являюсь», — с иронией замечал он, поднимая стакан. Гринич эпохи расцвета газеты «Массы» канул в лету. Его уничтожили те перемены, которым подвергся западный мир во время Первой мировой войны и после ее окончания. Решение вступить в войну, принятое в 1917 году президентом Вильсоном, стало причиной глубокой пропасти, разделившей радикалов, выступавших против войны, и тех, кто в силу своих убеждений или из прагматизма поддержал Вильсона. Русская революция и создание в Америке коммунистической партии навсегда раскололи левое крыло Гринича. Безоговорочной поддержке коммунистической партии положил конец семинар, на котором без конца спорили представители всех направлений радикализма, ставшего визитной карточкой как Либерального клуба и ресторана Полли, так и их посетителей. Во время войны травля «Индустриальных рабочих мира» и противников войны привела к закрытию таких периодических изданий, как газета «Массы», и к тюремному заключению либо депортации ведущих радикалов. Эмму Голдман и Александра Беркмана депортировали в Россию. Присмотревшись к тому, что происходит в Советском Союзе, они стали самыми непримиримыми противниками революции. В 1917 году Рид — «обманутая знаменитость» — приехал в Россию в качестве журналиста. В 1920 году, после того как Рид умер, в Нью-Йорке стало известно, что он разочаровался в политическом курсе советской тирании, но этим сведениям не поверили, сочтя их антикоммунистической пропагандой. Проводившиеся после войны «рейды Палмера» покончили с остатками левых. Родман умерла от неоплазмы в 1923 году. Флой^Делл занялся психоанализом, женился и уехал из Нью-Йорка. А Истман, этот седовласый и красноречивый редактор «Масс» и «Либерейтор», стал одним из ведущих антикоммунистов и популярным автором республиканских периодических изданий. Из-за введения сухого закона общение в тавернах Гринича прекратилось. Мир незаконной торговли спиртным, самогонного джина и гангстеров с автоматами Томпсона принадлежал иному уровню интеллектуального развития, чем тот, которым отличался Гринич. Выдвинув в 1920 году кандидатом на пост президента Гардинга, консервативные республиканцы лишний раз подтвердили, что период их правления подходит к концу.
1 Прогрессивная эра — период нахождения у власти президентов Т. Рузвельта и В. Вильсона. — Примеч. персе.
Мне потребовалось провести четыре года в Гарварде, чтобы стать тем, кем я сегодня являюсь. Иногда люди спрашивают меня, как я живу. Воздух, кетчуп, самоуважение, ковбойский кофе, сандвичи с яичницей, окурки сигарет, словом, ничего необычного. Какая религия мне по душе? Я из Новой Англии. Зимой я буддист, летом нудист. А теперь вы можете внести свой вклад в фонд Джозефа Фердинанда Гулда, если, конечно, пожелаете. Позднее вы сможете найти меня за каким-нибудь столиком.
На Вашингтон-сквер находилось университетское объединение, созданное при Нью-Йоркском университете, а отличавшиеся некоторым снобизмом группы интеллектуалов из «престижных кварталов» сосредоточивались вокруг Колумбийского университета. В число этих интеллектуалов входили Рудольф Бурн и Макс Истман (Истман изучал философию в Колумбийском университете, когда там ее преподавал Джон Дьюи, а затем переехал в нижнюю часть города и в 1912 году стал редактором газеты «Массы»). Объединение центров социальной помощи, в которое входили Хатчинс Хэпгуд и Найт Бойс, было создано на базе Университетского центра, Центра Лиллиан Уолд на Генристрит и Гриничского дома Мэри Симкович на близлежащей Барроу-стрит. Но это объединение всегда ощущало неуважительное отношение со стороны Гринича. Квартира Кри-стал Истман в доме 12 по Чарльз-стрит была местом проведения бесконечных семинаров по эмансипации, на которых суфражистки и феминистки (Маделейн Доти, Инее Милхолланд, Ида Руа) пытались выяснить, какими чертами будет обладать «новая женщина».
С появлением метро и автомобиля имевшиеся в Гринич-Виллидж конюшни и маленькие мастерские по ремонту конных колясок закрылись, что создало избыток свободной недвижимости с низкой арендной платой — идеальной для использования в качестве студий и художественных мастерских. В результате реконструкции старых зданий в них появились маленькие и недорогие квартирки, в которых нуждались писатели. Аналогичный процесс наблюдался и в 1960-е годы, когда появились «сохосы» (SOHO — Small office, Home office — «малый офис, домашний офис») и художники стали селиться на чердаках промышленных зданий (см. главу 6). Не имевшую постоянного жилья богему, художников, писателей и радикалов Гринич притягивал низкой арендной платой и стремительно укреплявшейся репутацией района, который отличался от остального города. Он был уже не просто местностью или Девятым районом, а образом мысли, состоянием духа, стилем бунтарского отстаивания своих прав. Будучи воинствующим анархистом, шеф-повар Ипполит Хейвел весьма лаконично сформулировал эту мысль: «Гринич-Виллидж — состояние души, а оно не имеет границ». Горделивые претензии обитателей Гринича на самобытность были тонко подмечены Мартином Грином, который, хотя и не принадлежал к числу местных бунтарей, был одним из самых проницательных исследователей социальной среды этого района: «Деревня вечно пребывала в состоянии отдаления от остальной страны». Процветание района объяснялось не просто изменениями на рынке недвижимости и дешевой арендной платой, а тем, что Гринич предлагал нечто необычное и не связанное с материальным преуспеванием, например оценку людей по их человеческим качествам, старые, не подвергшиеся реконструкции салуны и наполненную событиями культурную жизнь. Гринич являлся постоянным упреком цензорам, пуританам, «дурачью» и провинциальности американской культуры.
В 1963 году было принято окончательное решение о закрытии парка для транспортного движения. Это решение сделало Вашингтон-сквер с ее многочисленным студенческим «населением» еще более привлекательной для исполнителей неформальной музыки в стиле «фолк» и «декорацией для битников». Сюда потянулись толпы туристов. Но вскоре парк стал рынком наркотиков и вступил в долгую фазу упадка. Как вспоминал Ричард Сеннет: «…Качели у детских песочниц в северной части парка служат лавкой по продаже героина, скамейки под статуей какого-то польского патриота используются в качестве прилавка, на котором выставлены разнообразные таблетки, на всех четырех углах площади идет оптовая торговля кокаином. Теперь молодые люди не ночуют в парке; хотя различные дельцы и их подручные хорошо знакомы мамашам, которые наблюдают за своими детишками, резвящимися на качелях, и студентам расположенного поблизости университета, полиция, похоже, совсем не замечает этих преступников». «Виджи» (фоторепортер польского происхождения Артур Феллиг) и Дайана Арбус оставили нам память о Вашингтон-сквер, которая стала прибежищем пьяниц, психически неуравновешенных и брошенных на произвол судьбы людей. К 1970-м годам, когда город вступил в полосу невиданного финансового кризиса и, казалось, был весь исписан непристойными надписями, погряз в нищете и переживал разрушение общественных устоев, Вашингтон-сквер оказалась одним из символов этого падения. С тех пор ситуация резко улучшилась, но парк по-прежнему остается весьма проблемным местом. Сегодня в нем редко увидишь людей, безмятежно прогуливающихся с зонтиками от солнца.